Апрель, две тысячи плюс десять,
Полярный круг, дом, улица, фонарь.
Слова, которые так мало весят,
Но дело делают как встарь.

После моего слегка нахального предложения она отвела от меня взгляд и по ее лицу, по линиям рта, щек и глаз прошла целая гамма переживаний, виденная мной только у великих актрис мирового кинематографа. Это не была игра, это было состояние души, спроецированное на ее лицо, в котором были и смущение, и зачатки гнева, и почти невидимая улыбка, и виноватость взгляда, направленного куда-то вдаль…. Никакой режиссер никогда бы не смог добиться дубля подобной сцены.

Я начал что-то говорить про ее чудесные серые глаза, и она вдруг перевела свой испуганно-насмешливый взгляд искрящихся глаз на меня, и я просто пропал в нем полностью, целиком, безвозвратно, вместе с лыжами, склонами, подъемниками и всей Вселенной. Что при этом выражало мое лицо во время этого не имеющего границ отсутствия — не знаю, однако подозреваю, что вид был достаточно глупым.

Вырвавшись из объятий бесконечности, я встал из-за стола и оказался у нее за спиной — решение, принятое на уровне первой сигнальной системы, оказалось верным, ибо переглядеть «эти глаза напротив» невозможно в принципе, но существуют же и другие виды оружия…

Ее шея напряженно ожидала чего-то, однако она продолжала сидеть прямо и неподвижно.

За окном по склону Айкуайвенчорр медленно двигался ратрак, перемигиваясь своими сигнальными огнями между собой и остатками остальной части Вселенной, причем квантовые вспышки следовали в изменяющихся фазах, и мой мозг из-за этого ускользающего несовпадения пытался дорисовать на темнеющем снегу склона фигуры Лиссажу.

Интересно, а что видит она? Ладно, я технарь и везде вижу иксы, игреки и постоянную тонкой структуры.

Наташа имеет высшее медицинское образование и работает в одной из московских клиник. В один из первых дней нашего знакомства я случайно обидел ее, сказав, что врачи (я не знал тогда еще, что она принадлежит к этому сословию) не могут обладать тонко чувствующей натурой — слишком много человеческого материала проходит через них. Она горячо возразила: «Errare humanum est», типа — дурак ты, ничего не понимаешь.
Я осторожно кладу руки ей на плечи. Ее тело слегка напрягается. Чтобы снять напряжение, начинаю вслух вспоминать наши первые совместные спуски — она первая, я за ней, иногда и параллельный слалом доставляет нам элементы общей радости.

Она хорошо катается на сноуборде, я неплохо стою на лыжах.

— Наташа, твои плечи, такие хрупкие под моими ладонями, напоминают мне два крыла, легко несущие тебя вниз по склону. Легкий взмах крыльев — и ты уже далеко от меня, и мне приходится напрягаться, чтобы не отстать от тебя, не выбиться из ритма, задаваемого тобой, твоим телом, меняющим частоту и фазу совершенно невероятным образом. Мне приходится следовать за тобой иногда в фазе, иногда в противофазе так, чтобы наш совместный рисунок, оставляемый на пушистом снегу склона, был красивым, логичным и понятным высшим сферам всемирного разума.
Из ее тела постепенно уходит напряженность, однако взгляд по-прежнему направлен на мир за окнами моей квартиры.
 — Твои уши, — продолжаю я, слегка касаясь мочек ее ушей, — слышат шум ветра и шелест снега, отбрасываемого твоим любимым зимним снарядом. Они слышат непередаваемый звук кантов, разрезающих лед склона, когда ты делаешь чудесные резаные виражи.
Она глубоко вздыхает и наконец поворачивает ко мне свое лицо.
 — Ты такой милый и замечательный. И хорошо, что заговорил сейчас о кантах — что-то они у меня совсем держать перестали. Наточишь?

На следующий день канты ее сноуборда были острыми, как лезвие клинка дамасской стали.

Владислав Кощаков
Написано 25.04.2010 в поезде 15, вагон 2
Апатиты — Санкт-Петербург

И вот уже в кармане пиджака лежит длинный конверт с паспортами, ваучерами и билетами, а значит — скоро! Скоро можно будет забыть о делах и звонках, документах и указаниях шефа, недопоставках и переговорах, пересортице и объемах, гарантии и ремонте…

И вот уже бурный поток мысли все чаще меняет направление своего течения, и пусть ненадолго, но растворяется в предновогоднем тумане офисный стол, и можно на минутку откинуться в рабочем кресле и потянуться, хрустнуть суставами, и зажмурить глаза, а когда откроешь их — перед ними уже будут горы. Правда, пока только на странице необратимо устаревающего календаря. Но декабрь кончается, вместе с ним и целый год уходит куда-то, проваливаясь в небытие, оставаясь только датами в документах, хранящихся в компьютере.

И вот уже последний рабочий день в этом году, и раскрученный до отказа маховик дел вдруг начал как-то странно проскальзывать, а потом и вовсе закрутился вхолостую: партнеры на другом конце телефонной линии отвечают что-то плохо различимое сквозь шум голосов, хлопки пробок от шампанского, смех и одобрительные возгласы, торопливо поздравляют «С наступающим, и вам того-же, да-да, конечно, 12 — го обязательно пришлю с печатью!…» И короткие гудки.

И вот уже ловишь себя на том, что закипает нетерпение, и уже расслаблен галстук, и уже чокаешься пластиковыми стаканчиками с шипучим напитком, и уже рассказываешь анекдот, и сослуживицы уже раскраснелись и все заразительнее смеются над шутками, и разговоры громче, и на крышке ксерокса — тарелка с виноградом и нарезанными кружочками апельсинов…

И вот уже выходишь из офиса в колючую снегом темень самых длинных ночей в году. И сквозь пробки — домой, по заметенным улицам, и рядом, в соседнем ряду, ползет машина с угадывающимися очертаниями елки на заднем сиденье, а у обочины голосует Дед Мороз с кр-р-расной мор-р-рдой, и елочные базары сверкают огоньками, и во всех витринах — переливающиеся гирлянды производства той-же страны, где теперь делают самые американские лыжи К2.

И вот уже Новогодняя ночь, и телефон звонит, и родителей поздравил, и подарки, и грохот, свист и улюлюканье петард во дворе не смолкает чуть не до утра, и кто-то жарит шашлык под окнами многоэтажных домов, а над головой другие кто-то танцуют. И кто-то ошибся номером, «…но все равно с Новым Годом, и счастья вам, и здоровья, и вашей семье всего самого!» И спит сладко детеныш, а рядом, на подушке, его давняя мечта в праздничной — шуршащей и яркой упаковке.

И вот уже телевизор выключен, и проваливаешься в сладкую негу, а последняя мысль — что завтра, наконец, в горы…

И вот уже собраны неподъемные сумки, и лыжи в чехлах, и машина у подъезда. И ничего, что пять утра — ведь уже наступил Новый Год и ты летишь кататься… И вот уже аэропорт, и багаж сдан, и зарегистрировался, и объявлена посадка, и уже в салоне, и откупориваешь, и разливаешь: «Ну, за горы!».

И вот уже снег хрустит под ботинками, и кресло подплывает, и над головой — только трос канатки, а сразу над ним — небо, близкое-близкое, и чуть в стороне — солнце, такое яркое, что обязательно нужны очки. И ничего, что снега мало, ведь «все равно лучше, чем на работе!»

И вот уже толчок палками, и поворот, другой, и впереди — отличный спуск, а за ним другой, потом еще — ведь целая неделя, а то и две — здесь, где нет ничего, что содержит шипящую, как змея, букву «Ф» — оффисов, ффаксов, телеффонов…

А все почему? Потому, что Новый год, и до 12 — го ты, как Винни Пух, совершенно свободен...

Георгий Дубенецкий 2003

Выпал снег. И снова сквозь многомесячную пелену ожидания впереди замаячили — пока еще несмело, призрачно, но с каждым днем все яснее и четче — очертания гор. Почему мы так стремимся в горы? Чего нам не хватает в нашей обычной жизни?

Может быть, свободы?

Мы несвободны  в городе, в своей обычной жизни. Мы пьём не то, что хотим, едим не то, что хотим, делаем не то, что хотим. Мы пьем чай, когда нам хочется пива, потому что впереди — многочасовая дорога домой за рулем автомобиля, ползущего через автомобильное месиво по грязным улицам. Мы едим домашнюю куриную лапшу, хотя именно в этот момент хочется впиться зубами в восхитительно пахнущий, истекающий соком, стейк, зажаренный на гриле. Мы едем на работу, когда нам больше всего на свете хочется сунуть в машину лыжи, сумку с ботинками, через час-полтора оказаться в полусотне километров от города, на заснеженном склоне. Вдохнуть морозный зимний воздух, услышать четкий щелчок креплений (когда они, родные, как нужно, застегиваются — щелчок ведь очень четкий, его не спутаешь с тем звуком, который они издают при попытке застегнуть их, когда на подошве снег налип) и… Но мы едем на работу, вдыхаем автомобильные испражнения, суем в факс документы, выслушиваем идиота-начальника (ну почему все начальники идиоты?) и выполняем опостылевшие обязанности, которые иногда так хочется послать как можно дальше.

А может быть, нам не хватает третьего измерения — по вертикали?

Горизонтальное городское пространство кажется бесконечным — может быть, из-за нескончаемых, теряющихся в смоге, лент стоящих в пробках машин, или из-за того, что откуда бы ни смотрел — края этого моря крыш не видно. В тоже время оно, это пространство, ограничено со всех сторон, свободно только направление вверх, к небу. Может быть, именно в поисках дополнительной степени свободы мы и едем в горы — туда, где кроме вправо-влево-вперед-назад можно еще вверх и вниз?

Или мы слишком скованы путами «общепринятых норм поведения в социуме»?

И нам просто надоедает эта городская ограниченность движений, громкости разговоров или криков, невозможности выкрикнуть что-то громкое, задорное, просто потому, что хочется, от  переполняющих тебя чувств. Да и не хочется среди этих стен что-то выкрикивать, разве что спьяну — но ведь это же не то, это ведь совсем другое — спьяну: это не от твоей внутренней свободы, а благодаря развязывающему ограничения алкоголю…

Или нам не хватает возможности пройти по грани? И нам просто необходимо снова оказаться там, где эту грань можно потрогать рукой? Где можно нырнуть под огораживающий трассы «волчатник», и оказаться один на один с горами, хотя бы ненадолго освободившись от всего того, что ограничивает твою свободу, опутывает тебя невидимыми, но от этого не менее прочными нитями, в городе? Испытать себя, раздвинуть границы того, что «можно», загнав в дальний уголок невостребованное «нельзя»?

А может быть, нам просто необходимо возвращаться сюда?

Возвращаться в знакомый до мелочей мир, который не меняется, что бы ни происходило, поскольку с точки зрения вечности всё, что произошло со времени твоего отъезда отсюда, — не играет никакой роли и не имеет ни малейшего значения. И мы очень остро ощущаем необходимость возвращения сюда, где каждый из нас — песчинка, исчезающе малая величина по сравнению с окружающими нас здесь гигантами. Нам необходимо вернуться к тому, с чем у каждого из нас ассоциируются горы и лыжи — они ведь у каждого свои, при всей внешней похожести и нас, и гор, и лыж…

Или нам не хватает возможности побыть самими собой или мы просто там не так остро ощущаем уходящую молодость?

Может быть, мы там становимся такими, какими хотим быть или казаться: кто-то сам собой, сбросив городскую шелуху, а кто-то — быстрее, сильнее и даже моложе, несмотря на седину? Может быть, для нас возвращение в горы — это возвращение ещё и в собственную молодость. И когда мы тоскуем по горам — мы тоскуем по тому, что ушло: по несбывшимся из-за «обстоятельств» надеждам и мечтам, по переходам через перевалы и ледники, походам, восхождениям, палаткам, дружбе и любви — по всему тому, чему не суждено повториться, что мы вспоминаем, как самое яркое и самое лучшее, что было в нашей жизни.

Мы каждый год возвращаемся к тем местам, где нам было хорошо, в надежде на то, что там снова будут те же горы, те же люди и те же эмоции. Мы знаем, что в одну и ту же реку нельзя войти дважды. Но нам очень хочется это сделать.

Почему?…

Георгий Дубенецкий

Наталия Русакова

Обратный билет

Ну вот и подана крылатая карета,

Закончен с жизнью городской неравный бой.

Я еду в горы без обратного билета,

Я еду в горы, чтобы встретиться с тобой.

Заветный «ТУ», как на эмблемке сигаретной

Распишет небо белоснежною строкой,

Он всем расскажет очень строго по секрету:

Я еду в горы, чтобы встретиться с тобой.

— А ты надолго?

— Как пойдет...

— А я до лета!

— А как со снегом?..

— Снегу с головой!

— А я вообще-то без обратного билета...

— Ну значит славно покатаемся с тобой!

И новой строчкой всем известного сюжета

Закружит судьбы парный танец на снегу.

Летят две птицы без обратного билета,

С небес срывая задремавшую пургу.

Но вот расписаны все плоскости Чегета,

Слова все сказаны, свершились чудеса.

Мы вниз спустились без обратного билета...

А дальше каждый пусть придумывает сам!

2004

* * *

Бегство

Не любовь, не дела, ни суровый запрет

Не удержат меня на равнине.

Все равно убегу, чтобы встретить рассвет,

Зажигающий утром вершины.

Буду слушать снега, как лавин голоса

Облаками пойдут по дорогам.

Я хочу, чтобы мне рассмеялся Баксан,

Поедая на завтрак сугробы.

Убегу посмотреть на дымящий Донгуз

И закутаюсь в облачьи стаи.

И измазанный в белой сметане Эльбрус

Закивает двумя головами.

На закате сверкнув, ледников бирюза

Подогреет полночные споры --

Ведь друг другу о главном помогут сказать

Только эти волшебные горы.

1989

* * *

Убегайте, улетайте, уезжайте --

вас там ждут

Зафевраленные горы

в синих крыльях небосвода.

Две дороги, словно руки, --

на Эльбрус и в Теберду

Вас в объятья заключая,

повстречаются в Минводах.

Ваши солнечные будни

оживут в московских снах,

Как под вечер заалели

склон обнявшие метели,

Как в любое время года

бесконечная весна

Ваши души переполнит,

исцелив за две недели.

1991

* * *

Терскол. Отъезд

Руки непослушно связывают лыжи --

Завтра уезжаем, не нужны слова.

Мы оставим счастье только что прибывшим,

Ну а нас угрюмо в плен возьмет Москва.

И войдет под вечер в наш недавно номер,

Сядет на кровати белый человек,

Глядя, как на чудо, на ночные горы,

Как светится может в полночь белый снег.

Нашими сердцами расцветут закаты --

Мы их оставляем, вырвав из груди,

Мы вам завещаем, бледные ребята,

Уезжая, там же положить свои.

Вот мы напоследок кулачки сжимаем,

Чтобы не кружила по горе пурга,

Чтоб вас, бледнолицых, солнце приласкало,

Дай вам Бог погоду и мягкие снега.

1988

* * *

Горная баллада. Посвящение М.М. Боброву, 1987

В долине собиралась

Облачная муть

Кто-то ранним утром

Уходит в долгий путь

И вверх идет, доверчиво

Держась за облака.

И жизнь его зависит

От вбитого крюка.

А горная дорога

Смеется и зовет.

И это невозможно,

Что им не повезет.

Сорвется в пропасть камень

Со скального плеча.

А там в лучах сияет

Вершина, как свеча.

Но вот по тем извилистым тропинкам

Проложат трассы и протянут свет,

Поедут вверх канатные кабины,

Везя туристов пестрый винегрет.

И блеск вершин глинтвейном запивая,

Кантами лыж мы раним облака,

И в креслах над долинами взлетая,

Глядим на мир немного свысока.

От ветра защищая

Гостиниц мишуру,

Нам горы позволяют

Играть в свою игру:

Калейдоскоп костюмов

И лыж послушный бег --

Мы смело утверждаем,

Что покоряем снег,

Тогда как кто-то стынет,

Карабкаясь по льдам

И метры до вершины

Со смертью пополам.

Обветренные лица

Встречают небеса

И льдинкой застывает

Счастливая слеза.

В лавинах горы им грохочут «браво!»

И в ледниках навек боготворят.

Как мало тех, кому дается право

Постичь небес неумолимый взгляд.

Вот мы под солнцем спорим с упоеньем,

Кто резанет изящней белый склон.

А кто-то там идет на восхожденье

И может, в небеса уходит он.

* * *

Папе, 23.02.89

Ах, папа, ты мне привези этой сказки глоток --

Напиток тягучий густого пьянящего неба

В серебряной чаше с краями бегущих хребтов

И колокол солнца, который во сне прозвенел бы.

Ах, папа, ты мне привези на разбитых кантах

Дыхание склона и снега волшебные звуки,

Шуршанье целин и суровое карканье льда,

И даже мурлыканье ласковой солнечной мульды.

Увидеть хотя бы на миг этот ласковый сон --

Дрожанье и стоны канатки, промерзшей до жилки,

Удары ботинок о гулкий подвальный бетон

И кожаный запах усталости в теплой сушилке,

И музыку утра — оркестра рассветных лучей,

Где гаммы теней и частоты вершиновых скрипок...

Глаза бы увидеть мне этих счастливых людей

И свет ослепительный сотен добрейших улыбок.

На шею накинувши лунного света струю,

Такой большезвездый, волшебный серебряный вечер

Послушать приходит, как струны прекрасно поют

И в такт головами качают и души, и свечи.

Ты в сердце своем привези этой сказки глоток!

Прошу невозможного, знаю, как сказка ответит:

Отсюда сердец никогда не увозит никто,

Их здесь забывают, их здесь оставляют навеки.

* * *

Прощание

Расстаемся с улыбкой --

ведь это же не навсегда!

Не успеешь моргнуть --

и увидимся где-нибудь снова!

Миг, другой, между ними

года, города,

Но все это не в счет,

все из области мира иного.

Он большой лабиринт,

где дождем осыпаются дни.

Наши встречи в другом,

он для них удивительно тесен,

Как ущелье в горах

и огромный, как небо над ним,

В нем так много улыбок,

и счастья, и смеха, и песен!

Непременно увидися,

просто иначе нельзя,

Ведь так хочется верить,

что все на земле повторимо.

Но при встрече

с восторгом сольются грустинки в глазах:

Мы все те же

и все-таки будем немножко другими.

Расстаемся с улыбкой,

ведь это же не навсегда.

Не успеешь моргнуть,

и увидимся где-нибудь снова.

Провожая звезду,

не додумались мы загадать,

Чтобы встречь было больше,

казалось, и так будет много.

1993

В Приэльбрусье в марте 2004 года Коля Селезнев познакомил меня с Наталией Русаковой — мамой двоих очаровательных дочерей, которые вместе с мамой слушали песни на концертах. Выяснилось, что Наташа пишет стихи и песни, которые исполняются только в кругу друзей. Стихи — а точнее, песенки, публикуются здесь с разрешения Наташи. А чтобы вы тоже знали, кто она такая — предисловие, написанное ей самой.

* * *

…Горами меня заразил папа, который впервые приехал в Приэльбрусье летом 1959 года, потом катался зимой и с тех пор остался фанатом Терскола, хотя позже бывал в разных других горах.

Я на лыжах с семи лет, в горах — с пятнадцати. Сначала училась на базе в Куркино, потом на Чегете. Первый год в Приэльбрусье (и вообще в горах) считается  легендарным — 1987, когда было очень много снега,  шли съемки фильма «Белое проклятье». Офицеров и их семьи с турбазы Терскол как самых организованных пытались привлекать к массовкам, но наш дивный инструктор Дима Боровков (в прошлом серьезный спортсмен) ловко от этого увиливал, так что мы прекрасно катались. Правда, он учил только тех, кто за ним успевал, то есть меня, а остальных собирал мой хорошо катающийся отец, которого назначили замыкающим. Терскол был переполнен знаменитостями всех мастей, начиная от актеров, заканчивая альпинистами и каскадерами. Каждый вечер устраивались вечера и концерты, так что в такой обстановке не подсесть на чегетскую иглу было просто невозможно.

С тех пор я приезжала на Чегет каждую зиму, и уже на следующий год спела свои первые песни на Литературном вечере в Терсколе. Каждый сезон — новые друзья, которых становится все больше. Почему-то это самые настоящие люди в моей жизни. Каждый сезон отмечался новыми песнями, но исполнялись они в основном в номерах, среди своих. Я боюсь микрофонов, большой сцены, боюсь не угодить случайному слушателю, поэтому если оживляю песню, то уж наверняка.

Чем дальше, тем меньше хотелось выступать и больше кататься, так что сегодня я прежде всего райдер. Если позволяют обстоятельства, выступаю на соревнованиях, но редко, потому что это так же страшно, как петь на большой сцене (смотрят тут всякие большие!J)). Последние годы я беру с собой маленьких дочерей. Несмотря на все сопутствующие трудности, я ставлю их на лыжи именно на Чегете, хотя эти трассы — не самое подходящее место для обучения маленьких детей. Однако я хочу, чтобы они любили Чегет, как я его люблю.

Получается!

* * *

За вершинами гор наши прячутся встречи.

Мы плетем виражи, будто ищем пути.

Но влюбляясь в снега так легко и беспечно,

Мы теряем любовь, не успев обрести.

Будоражим снега в одиночку и вместе,

Пеленой скоростей заслоняя сердца.

И летим мимо всех роковых перекрестий,

Мимо собственных судеб летим без конца.

В наших общих горах я тебя не замечу.

И не вздрогнут сердца, даже если вдвоем.

Может, вспыхнет звезда, закачается свечка,

Только этой подсказки мы с тобой не поймем.

И на узкой тропе разойтись будет просто -

Расшутившись, пойдем по делам и годам.

В наших общих горах оглянуться не поздно,

Я же знаю, что ты можешь быть только там.

2004

* * *

Прогноз погоды

Москва. Январь. Прогноз погоды,

Одно и то же в сотый раз.

Пусть обещают что угодно...

Вдруг слышу: Северный Кавказ!

В Минводах снег, в горах лавины.

Точи канты, пора пришла.

Ведь нас зовут уже вершины,

Звоня в свои колокола.

Пора хлебнуть глоток разгона,

Царапнуть лыжами о наст,

Уже к борьбе готовы склоны,

Там не хватает только нас!

Ночь — на сборы и укоры,

Лыжи спят в чехлах, как дети.

Им в дороге снятся горы,

Те, что могут завтра встретить.

Вот утро раннее в Минводах

И моросящий холодок

Ах, этот город переходов,

Как промежуточный мосток!

Все ближе дали голубые,

Бежит с приветсвием Баксан,

Раскинув руки водяные

Навстречу нам, навстречу нам!

Нас проглотит синий вечер,

Облаков пробъем мы крышу,

Горы встанут нам навстречу,

Дальше — выше, дальше — выше.

Сменился кадр на экране,

Он возвратить меня спешит

В страну несбывшихся желаний --

В мой сонно-сумасшедший быт.

Но сердца потайные трели

Взорвали воздух, как гроза,

Канты, как струны зазвенели,

Отрезав все пути назад.

Ночь — на сборы и укоры,

Утро — на прощанье с прозой:

В жизнь мою ворвались горы,

Слезы превращая в звезды.

1988