Юра Триста

24. января 2009 | От | Категория: Люди на лыжах

«В каждом из нас сидит добрый и азартный черт»

 

Юрий Борисович хорошо знаком всему московскому горнолыжному сообществу, он вице-президент Московской федерации горнолыжного спорта и фристайла, организатор многих популярных соревнований любителей, таких, например, как Летние Снега Эльбруса, да и вообще просто хороший человек.

НУ… ЗА РОДИНУ!
У родины есть свои цвета и свои запахи, цвета настояны на белом тоне, он отчетливо проявится уже загодя — вспухнет густым облаком у заиндевевшего перрона Савеловского вокзала, то маленький паравозик уже бьет копытом на пути — чух-чух, чух-чух! — напрягся, стронул с места вагон, битком набитый нескучным народом, покатил, народ оттаял в тепле, загалдел, кто-то в конце вагона затянет: «А на мосту стоит овечка, а у овечки – длинный хвост…». И все в этом вагоне вроде бы как братья: заходи и будь как дома — ай, хорошо: ехать, греться среди своих, зная, что валкий вагончик в конце долгого пути выплеснет тебя на станцию, всю белую от снега, снег остро хрустит под валенком, вдали, где темнеет деревня, дымы над печными трубами столбом стоят и розовеют в вечернем свете, а знакомая тропа выведет к маленькому дому — пятому слева по улице — наполненному теплыми деревенскими запахами. Тетя Нюра уже сготовила чугун картошки, уже поспел ведерный самовар, а с печки, где тебе предстоит спать, так густо и сладко тянет запахом брусничного листа.

— Никак, Юрий Борисович, старый добрый Турист — каким он был когда-то?
— Да, Турист, я туда впервые в 1949 году попал, мне семь лет было, да вот и застрял на всю жизнь: сейчас дом достраиваю новый в Данилихе, это неподалеку от Шуколовки… Так что в самом деле — малая родина. Помню, приехали мы туда с мамой в первый раз на этом паровичке, вышли — куда податься? Пошли в Мухинки, мама говорит: «Давай найдем большой дом, попросимся ночевать». Нашли. Но нас туда не взяли на постой. Тогда мы выбрали самый маленький и бедный домишко, постучались. Пустили… Так мы и заторчали в этом домишке на добрых десять лет, ездили зимой каждые выходные. Хозяйка, тетя Нюра к нашему приезду уже картошки наварит, самовар поставит. Посидим, поедим — и на боковую, чтоб с утра пораньше на лыжи встать и идти на горки. Нам место под ночлег отводилось на занимавшей чуть ли не всю избу печке, а сами хозяева на полу устраивались: такая тогда жизнь была — гостю лучшее место. И время другое было, и люди другие.

— Мама что, уже в те времена на лыжах стояла?
— И мама, и отец — они и познакомились-то на Воробьевке, еще до войны. Отец в маму на склоне ненароком въехал, она ему что-то резкое под горячую руку сказала… Так и познакомились. Мама в Сельхозакадемии преподавала, ходила на восхождения, занималась в альпсекции Академии наук. В ту пору у альпинистов была в программе занятий горнолыжная подготовка, так что каталась она хорошо. Ну, и мне, вроде, сам бог велел с малых лет на лыжи встать. Вот и встал – там, в Туристе, в конце сороковых.

— Так ты, получается, из той породы, про которую говорят – «в лыжах родился»?
— В лыжах не в лыжах — но в горах, это точно, на высоте. Высота приличная была – около трех тысяч метров.

— Это в каких же краях?
— В Казахстане. Выше поселка Текели, это за Алма-Атой. Отец был высокого класса металлург и проектировщик, работал в Москве главным инженером института Гипроцветмет. В тридцать седьмом — посадили. Анекдот какой-то некстати рассказал. Потом выпустили перед войной, направили в казахские горы, строить рудник. Сказали: не построишь — расстреляем. Он построил. Там я и родился. Там сестренка моя умерла от голодухи и болезней.

— Извини… Я не знал.
— Ладно, ничего… Мы ведь вроде про Турист говорили. Так вот тогда туда много народу из Москвы ездило — альпинисты, туристы, лыжники, хотя большинство по тем склонам на простых лыжах каталось. На горных куда меньше… Но были, конечно, свои мастера. Помню местного пацана — из лыжников его по фамилии никто не знал, все звали исключительно Толька-Аплодисмент. Катался он — на Печке в Парамоново — в самом деле лихо и вечно срывал аплодисменты публики. Вообще народ в массе своей там собирался славный. И с учителями повезло: первые уроки катания мне Лев Евгеньевич Опуховский преподал — он авиаконструктор был, альпинист, великолепный фотограф, много снимавший в горах.  До сих пор помню его первое рукопожатие, он так крепко мне руку стиснул, что я чуть не вскрикнул. Уж потом понял — он со мной, мальчишкой, как с мужиком хотел говорить. Господи, и как же я переживал, когда он свои «Пирины» не мне, а Тольке-Аплодисменту подарил! Но по Сеньке и шапка – справедлив был: Толька этот подарок больше меня заслуживал. Тогда эти лыжи были для нас — нечто запредельное. Еще меня жизни Борис Евгеньевич Рукавишников учил, биолог, альпинист, участник многих научных экспедиций в большие горы. Так и катались с утра до вечера — Мухинки-Хилл, Стреково д’Ампеццио, так чуть позже в эти склона стали называть. За Парамоновским оврагом была такая чудная полянка, называлась «Чайхана Рукавишникова» — народ там разводил костер. Грели воду в котелке, заваривали жутко крепкий чай — ну просто чифирь — пили его под черный хлеб с маслом. Глоток горячего чая, кусок хлеба, лыжи, снег — что еще человеку для счастья надо?

— Ностальгия?
— Да нет, просто там, в Туристе, и в самом деле почти вся жизнь прошла. Мы с Олей ведь и свадьбу там справляли, в Туристе, в шестьдесят девятом году, восьмого марта.
— Ух, ты! Здорово… Прямо в подвенечных нарядах — и на лыжи?
— Ну, почти. С председателем колхоза договорились, он за нами лошадь на станцию прислал — такой вот свадебный кортеж у нас был. Здорово погуляли, особенно если учесть, что у нас с собою было: тридцать литров спирта … Потом подсчитали — на нашей свадьбе девяносто человек отгуляло — и лыжников, и местных. Отдохнули от души. А тут еще среди ночи кто-то, как водится, орет: «Наших бьют!». Картина, видно, была живописная, представь себе: ночь, темень, и жених в белой парадной рубашке с колом в руке — мы под это дело забор хозяйский в момент разобрали.

— Это по-нашему — стенка на стенку. Чем дело-то кончилось?
— Да ничем, миром. Та противоположная стенка — она тоже оказалась из наших людей составлена, из лыжников. Замирились тут же и пошли дальше праздновать все компанией. Да уж, чего только там ни бывало — одни приключения на Новый год чего стоят, мы ведь Новый год исключительно там с Олей, в Туристе, встречаем, лет уже тридцать пять, только один раз справляли в Терсколе, а так — всегда там… Помню, как-то раз решили все там серебристым «дождем» украсить — и туалет в том числе. Ну вот, пошел я перед боем курантов в этот приют уединения, только устроился поразмыслить — а тут такое… «Дождь» проводку закоротил — меня так шарахнуло, что я дверь вышиб и в сугроб улетел. Очухался, говорю: нет, мужики, надо в приют уединения крепеж привинтить, хотя бы КЛС-ы — чтоб держали в случае чего.

— Катались тогда, в пятидесятые годы, без подъемников?
— Конечно, первый бугель на Печке встал, потом в Муханках. Муханковский я помогал строить, помню, со станции мы мешки с цементом таскали, по пятьдесят кило каждый. Кстати, я однажды на Печке я в историю попал. Даже не знаю уж, как это и вышло. Короче, одна нога за нисходящий трос зацепилась, а другая в восходящем запуталась — троса там низко над склоном шли.

— Господи… Тебя ведь могло порвать.
— Могло, но только в конце концов не меня порвало, а я порвал – тот пятимиллиметровый трос на оплетке. Тонковат был трос, да и оплетка хреновая, а я ведь человек не маленький, во мне уже в седьмом классе было семьдесят восемь кило, и с тех пор ниже этой отметки я не опускался. Вот так и порвал — масса-то приличная. Ну да ладно: начну вспомнить про Турист — это надолго. Давай лучше про что-нибудь еще.

НУ… ЗА ЛЫЖИ!
Эти лыжи — как в песенке — у печки стоят; в доме на Арбате, где ты жил, почему-то место им было выбрано в уголке у печки: в те времена во многих домах на Арбате еще печное отопление было… Теперь-то ты, спустя много-много лет, локти кусаешь: ах, черт, вот бы их сохранить, те первые раритеты! Но не судьба. Лыжи это были норвежские, мечта идиота, настоящие горные, из гиккори. И вот беда — постояв у печки, они винтом пошли.

— Юрий Борисович, так ты, значит, еще гиккоревые лыжи успел попробовать?
— Ну да. Маме студенты в подарок привезли из Норвегии на всю семью — отцу, мне и маме. В самом деле, они были из гиккори, классные лыжи, с кантами, темно коричневого цвета, на них стояли крепления Unitas с раздвижными щечками. По бокам мы поставили кольца от погреба. На Лесной улице – там был магазин, торговавший всякими товарами для извозчиков —  покупали сыромятные гужи, продевали их в кольцо, крест накрест завязывали вокруг ботинка. Нога фиксировалась намертво, в случае чего альтернатива проста — либо нога сломается, либо лыжа. А лыжу эту убить — надо было сильно постараться, в гиккори и сверло-то входило с трудом. И ботинки у меня были классные, американские, армейские, которые к нам по лендлизу попали.

— По тем временам ты, выходит, был упакован роскошно.
— Да, оборудование у меня было на уровне. Вторые лыжи тоже помню, мне их мой дядька подарил, тоже норвежские, но без кантов. Я неделю убил, чтобы на них самопальные канты поставить — стамесочкой вырубал под них пазы, привинчивал… И сломал на первом же спуске. Видно, дерево было уже старое. Потом были легендарные «Факела» — вот это были очень крепкие, надежные лыжи. Как-то раз я на Печке в Парамоново улетел в овраг, чувствую — сейчас двумя копытами врублюсь в пенек. Ну, думаю, конец моим роскошным лыжам… Очухался после падения, открываю глаза — что-то катиться внизу. Сердце екнуло

— обломки лыж? Как же, как же… Это тот пенек, который я лыжами срубил. А «Факела» мои — как новенькие. Вообще убить эти лыжи, казалось, было просто невозможно. Но я их все-таки убил со временем. Они уже старенькие были, нагрузки перестали держать.
— Да уж, неспроста в нашем горнолыжном фольклоре давно уже живет эта характерная присказка: «Не стой под Тристой!» И масса у тебя приличная, и катаешься ты от души, агрессивно… И много вот так добра сгубил за то время, что катаешься?

— Да прилично. Посчитал тут на досуге — сорок четыре пары.
— Результат внушительный. Выходит, если с сорок девятого года вести отсчет, через твои руки, точнее — через твои ноги — почти вся история современного лыжестроения прошла?

— Не сказал бы… Люди мы не богатые, покупать дорогие модели денег не было. Поэтому часто брали подержанные лыжи – они много чего на своем веку повидали,  быстро выходили из строя.  Очень хорошо запомнились первые металлические лыжи, польские «Рыси» — мы их в свое время получили для нашей заводской горнолыжной секции. Со склада в Крылатском позвонили ближе к вечеру, сказали: надо немедленно забрать десять пар, иначе они уйдут… Я понесся туда один, в подмогу взять было некого. Получил. А везти как? Свет не ближний, завод на Бауманской находится. Вес десяти пар польских «металлов» себе представляешь? Да плюс к ним — крепления КЛС, палки. Ну вот… Оттащишь несколько пар метров на сто — и бегом обратно, к куче — свиснуть же могут. Так и таскал. Но, слава богу, мимо какие-то пионеры шли. Говорю: товарищи юные ленинцы, есть ответственное задание — этот бесценный груз надо помочь на Бауманскую свезти. А я вам за это пиво поставлю.

— Поставил?
— Конечно, уговор есть уговор. А радости на другой день у мужиков из секции было — без края. Понятно — после наших «деревяшек» первые настоящие «металлы». Кстати, я тут недавно на чердаке в нашем домике в Туристе случайно нашел одну пару деревянных лыж.. И кожаные ботинки тоже тех времен. Думаю: надо бы вспомнить молодость — как мы на этом оборудовании катались.

— И как?
— Да никак. Просто не смог на них поворачивать. Только благодаря каким-то диким прыжкам и прочим мудреным телодвижениям сумел остановиться. Иначе улетел бы в речку.

— Сейчас на чем катаешься?
— Три пары у меня. Рейсинговые Rossignol и Fischer — для трасс. В большие горы беру Bandit’ы. Но все равно те первые «металлы» вспоминаю с теплотой — тогда это был настоящий праздник жизни… Вообще в той жизни было острее ощущение праздника. И не потому, что это была молодость. Народ на лыжах в массе своей катался немножко другой — было ощущение братства, родства, своего круга. Для меня само это понятие – «горнолыжник» — всегда было синонимом чего-то очень надежного, настоящего. В этом кругу человек, держащий фигу в кармане, прижиться не мог просто по определению. Я ведь еще те времена застал, когда на турбазах в горах — если что-то стряслось и, предположим, человек пропал — как было заведено? Ночь-полночь — без разницы. Все поголовно встают из теплых коек и идут на гору искать. Ты сейчас себе нечто такое можешь представить? То-то… Тогда это почти сплошь был народ, на который ты мог со спокойной душой положиться. Знаешь, это ведь не просто слова, и не пафос — я это на своей шкуре много раз испытал. Вот было дело, в восемьдесят седьмом году. Жара летом стояла жуткая, мы с Олей подхватились и поехали в Приэльбрусье, к друзьям, к Толе Карлову, он тогда промышленным альпинистом работал на Тырныаузском комбинате. Ребята пошли на восхождение на один из пиков, а мы затащили на ледник над городом вешки, поставили трассу, гоняли там. На обратном пути вниз я зачем-то чуть левее тропы мотанул, попал в камнепад. Камни перебили вены… А до города — восемнадцать километров. И Толя Карлов — а он по комплекции далеко не гигант — мои восемьдесят кило на себе тащил. Я только потом узнал, что ему камнями сильно ребра побило. И лямки, на которых он меня волок, как раз на ребра давили… Но тащил, километров шесть, наверное, нес, пока мы не набрели на какой-то загончик для скота и не выпросили у хозяина  ишака. Погрузили меня на ишака. Еду и грущу: мы по очень узкой тропке бредем, страшно. Толя, говорю, а мы не долбанемся вниз? Он усмехнулся: «Нет, ишак — он тоже жить хочешь». Фразу эту запомнил на всю жизнь — она ведь философская вполне… Словом, добрались до знаменитой Тырныаузской больницы, где я впервые попал в руки доктора Гулиева.

— Того самого, всему прежнему поколению лыжников известного хирурга, через руки которого львиная доля поломавшихся на Чегете прошла?
— Того самого. Потом я еще два раза его клиентом был, один раз, кстати, — по поводу аппендицита… Ну да это не важно. Я о том хочу сказать, что прежде бросить поломавшегося друга на склоне для горнолыжника было делом немыслимым. Теперь такое бывает. Как сказал кто-то мудрый: не приведи господи жить в эпоху перемен. Пойми, я ведь не брюзжу. Просто прежние горные лыжи и горные лыжи теперешние — это две большие разницы. И кстати — если мы о лыжах в широком смысле слова говорим — они ведь меня в свое время с того света достали.

НУ… ЗА ЗДОРОВЬЕ!
И все вроде так хорошо складывалось, сезон на турбазе «Эльбрус», где ты отпахал инструктором, прошел удачно, начальство вам в порядке поощрения на всю инструкторскую компанию выделило автобус, автобус покатил, понятное дело, в сторону ресторанчика «Адыл-Су», там водила принял на грудь так основательно, что оказался — ну просто в лоскуты — его ребята, как мешок с песком затащили на заднее сидение, за руль пришлось сесть одному местному парню, он ничего не пил, но тяжелый «ЛАЗ» ему доселе не водить приходилось.
— Там около переезда через речку есть глухой поворот, нас встречный «козел» фарами ослепил. Мы в поворот не вписались, ухнули в речку, основной удар пришелся на зад автобуса, как раз в то место, где я сидел… Мне тогда тридцать восемь лет было — самое время жить на полную катушку. И вот мне врачи объявили приговор: все, парень, ты на лыжах откатался, скажи спасибо, что остался жив, от удара печень разбил, сердце как-то сместилось, позвоночник поврежден, очень сильное сотрясение мозга. После этого я восемь лет приходил в себя. Даже завещание написал…

— Господи — серьезно?
— Да уж куда серьезней. Эти восемь лет… И вспомнить не хочу. Кочевал из больницы в больницу. Знаешь, сидел у окна, глядел во двор и люто завидовал даже старушкам, которые из магазина свои кошелки тащат. Все эти годы ничего не пил — ни пива, ни вина,  ни водки. Потом нашелся один врач, Владислав Тимашков, которому я многим обязан. Он мне как-то шутя сказал: «Я мог бы попробовать человека от всего вылечить, от пневмонии, гастрита, сифилиса… Но твой случай — особый. Это тот случай, когда все только от тебя зависит. Ты сам себя и вылечишь. А я тебе помогу. Ты ведь лыжник?» — «Ну да, был когда-то…» — «Вот и хорошо. Вставай на лыжи. Что, не можешь? А ты — через не могу».

— И как эта «интенсивная терапия» — помогла?
— Как видишь. Ну, вообще-то он меня по-всякому попутно еще лечил — голоданием, дыхательной гимнастикой, травами — и в течение двух месяцев я худо-бедно встал на лыжи. А впрочем — не худо встал. Потому что в том же сезоне, еще через месяц, выиграл первенство Москвы среди любителей. Вообще этот принцип – «через не могу» — он дорогого стоит. Даже в мелочах. Вот мы тут про Чегет вспомнили. Знаешь, однажды была там история, я в тот год инструктором при гостинице «Чегет» работал, группа была у меня какая-то невероятно большая, я с ними выматывался сильно, да к тому же под моим началом было пятеро лихих таких мужиков, по профессии они — испытатели парашютов, народ отчаянный, у них у всех просто пуля в голове… Словом, нужна была разрядка. И мы с инструкторами в конце дня, когда Чегет уже почти пустой был, гоняли в салочки. И я гнал за кем-то чуть выше «Ая». Помнишь, там есть сортир? И рядом трансформаторная будка. Между ними — узкий проход, в самый раз можно проскочить. Ну вот. Несусь я с полной дури, а из приюта уединения вдруг какая-то дама выходит. Откуда она там в такое время взялась? Так или иначе, мне ясно: если я в нее воткнусь, то девушку пройду насквозь. Ну, в последний момент ухитрился заложить очень глубокую дугу и ухнул под будку. Если помнишь, там часто снег выдувает метра на два вниз. И две рельсы торчат, на которых эта конструкция стоит. Как я ухитрился между этими рельсами — да еще головой вниз — пролететь? Мужики подскочили: живой? Вроде живой, только крепеж вместе с шурупами выдрал. Ребята говорит: давай на подъемник, пока он еще ходит, и — вниз, на сегодня катание для тебя закрылось. По делу говорят — состояние, чисто психологически — хуже некуда после такого полета между рельсами, колотит. Нет, говорю, мужики, отвертку дайте, винты за место поставить. Если сейчас не поеду, то завтра на лыжи точно не встану. И послезавтра тоже. И, может быть, вообще до конца смены. Вот так надо: если что-то случилось, надо через не могу, через страх — или повторить или продолжить. Иначе — все. Иначе ты не катальщик. И знаешь, закрутил винты кое-как, поехал — отпустило. И на другой день был в полной форме. Нет, что не говори, а это — хорошее правило: через не могу.

— Последние любительские твои старты — Летние Снега Эльбруса — в таком духе проводил, через не могу?
— Да, есть немного…

НУ… ЗА ЛЮБОВЬ!
Всякое бывало на этой горе за те девять лет, что Летние Снега проводишь, но в такую передрягу угодил впервые. И что-то гипертония достала, и бронхит, и с погодой — полная засада, внизу дождь хлещет, наверху — мутняк, однажды всей компанией даже в грозу попали, но народ приехал на Эльбрус, двести с лишним человек, и значит, нужно эту лямку тянуть через не могу.

— А когда, Юра, ты впервые эту лямку — соревнования любителей — к себе примерил?
— Да уж давно. Мне двадцать шесть лет было, когда я начал выигрывать отраслевые соревнования Радиопрома. У нас на Заводе счетно-аналитических машин – я, кстати, здесь до сих пор работаю, как пришел после школы, так на одном месте и тружусь — горнолыжная секция была еще в шестьдесят девятом году создана. Тренировались, гоняли по трассам, ездили на соревнования. Ну, набрался опыта, стал сам такие старты проводить. На первых, за которые я отвечал, — это в начале семидесятых годов было — народу собралось немерянно, человек четыреста. А в девяносто четвертом году меня с подачи очень хорошего тренера Серафимы Ивановны Галкиной ввели в состав Московской федерации. Мысль была здравая: в федерации должны быть не только профессионалы, но и свое любительское крыло. Пусть это крыло собирает и тех, кто закончил выступать как активный спортсмен, и заряженных на то, чтобы ходить по трасса на время, любителей, и детишек. Так дело и пошло. Мы с Олей часто ездили на Чемпионаты Любительской Лиги, которые вот уже пятнадцать лет Михаил Гусев проводит, гонялись в Аше, Белорецке, Кировграде, Кувандыке. А тут кто-то из наших ребят — кажется, Саша Захаров — идею подал: а чего бы нам не провести летние соревнования на Эльбрусе? Сделали. Теперь проводим регулярно. Хотя, сказать по правде, сил это отнимает массу. Иной раз задаю себе вопрос: а на кой черт тебе этой нужно?

— И то верно — на кой?
— Знаешь, когда я вижу счастливые рожи своих старых друзей, понимаю: нужно, нужно, чтобы эта карусель вертелась… Кто-то однажды сказал: «любитель — это от слова любить». Немного пафосно, конечно, но по смыслу верно. Мы ведь так устроены, что готовы за идею работать. Ну, вот возьми хотя бы нашу команду, которая уже столько лет Летние Снега проводит. Я что, могу ребятам за их работу нормальные деньги заплатить? Как же… Мне спорткомитет на проведение московских соревнований выдает полторы сотни рублей в день на питание судей, и все, это мой потолок. На Летних Снегах Эльбруса тоже в основном за кормежку работаем… Так что все как раз за идею и работают. И Леша Пшеннов — мой старый заводской друг, просто гениальный парень, сам-то он токарь очень высокого уровня, и у нас вечно за всю технику и электронику отвечает. Вот собрал своими руками — «от и до» — для нас Омегу, первый раз ее опробовали уже восемь лет назад. Теперь имеем вполне профессиональный тайминг, можем отслеживать на параллельном слаломе обе дорожки. Или Олег Абрамович Волчегорский – он, кстати, был моим бригадиром и первым тренером по велосипеду — там, на нашем заводе. Он отличный стартер. Или Таня Опарина, наш бессменный главный секретарь. Саша Бахтин здорово нам помогает, Женя Романов. Вот, собственно, и вся наша команда. Работает она не из-за денег, а просто ради дела. Ну, и спонсоры здорово помогают с призовым фондом.

— Понятно, без спонсоров по теперешним временам — никуда.
— Тут не просто в спонсорстве дело. Да, нам нужен призовой фонд — победитель должен быть достойно вознагражден. Но это дело можно вести по-разному. Кто-то мне прежде говорил: ладно, Борисыч, мы тебя сорок лет знаем, уверены, что призы дойдут до лучших твоих гонщиков, так что бери, для хорошего человека не жалко… Кто-то рассуждает иначе: а что я, дистрибьютор того или иного бренда, — помимо просто добрых человеческих отношений — с этого буду иметь? Это нормально, это мне нравится, это по уму подход к делу. Вот Паша Серебровский так здраво рассуждал, когда он на нашем рынке занимался Fischer’ом. Он — сам отличный гонщик и райдер — спонсировал много наших соревнований, сам в них гонял на лыжах своей фирмы и выигрывал, кстати. И вот я четко просчитал: процентов сорок тех, кто в наших стартах участвовал, встали на эти лыжи. Сейчас точно такую же картину я наблюдаю с Rossignol. Саша Козлов уже два года закрывает оборудованием этой известной марки практически весь наш призовой фонд. И народ стал брать себе эти лыжи. Тем более, что фирма обеспечивает участникам и инструкторам очень приличные скидки. Да и вообще Саша очень, на мой взгляд, по-умному ведет маркетинговое продвижение бренда Rossignol. И потому имеет такой хороший результат на нашем рынке. Словом, дело движется помаленьку, народ к нам тянется. И просто затем, чтобы встретить старых друзей. И погоняться всерьез: азарт, кураж — вещи далеко не последние. В каждом из нас, если разобраться, сидит такой маленький, добрый и азартный черт, который вечно тебя толкает под локоть: давай, напрягись, выиграй, стань первым! Горные лыжи — это, помимо всего прочего, спорт эмоций. И от возраста этот азарт, этот кураж не зависит. Я вообще думаю, что каждому из нас время от времени нужно уметь впадать в детство. Если ты умеешь — себя пацаном почувствовать, подурачиться, похулиганить, погонять на склоне — значит ты в порядке.

— Юрий Борисович, как-то у нас выходит, что темы, вокруг которых разговор шел, сами собой облекаются в такие характерные тостовые формы… Может и в самом деле — по чуть-чуть? Оно того стоит — за Турист, за лыжи, за большие горы, за здоровье, за любовь.
— Ну… Давай! За все хорошее.
Давай, давай, по чуть-чуть за все за это совсем невредно — и пойдет тепло в кровь, и, прикрыв глаза, ты увидишь знакомую улицу в Муханках, пятый дом слева, он еще жив, еще стоит на своем месте (за ним, правда,  высится современный большой дом), в него можно заглянуть, открыть знакомую дверь, и — чем черт не шутит — вдруг долетят до тебя те старые запахи брусничного листа, потрескивающих в огромной печи дров и сваренной в чугуне картошки, и кто-то скажет тебе: ну, заходи, арбатский пацан, будь как дома.

Василий Казаринов, фото Юрий Балашов

Оставьте комментарий